Роман

Продолжение второй главы

Mon, 26 May 2008 12:42:49 GMT

Он кивнул в ответ и устало опустился на скамью, покрытую овечьей шкурой. В очаге несколько еле теплых язычков пламени лизали большие дубовые поленья, не в силах их сжечь. Стреси следил взглядом за движениями жены.

- Будто тебе и так работы не хватает, теперь еще этим занимайся, ищи этого разбойника, - ворчала она, гремя посудой.

Хотя она и не упомянула Дорунтину, чувствовалось, что ее раздражение, в первую очередь, относилось именно к девушке.

- Что поделаешь, - ответил Стреси.

Звон посуды стал громче.

- Ну, в конце-то концов, почему нужно придавать такое значение тому, с кем вернулась домой эта неблагодарная девчонка? – снова заговорила жена. На этот раз часть упрека относилась и к самому Стреси.

- Почему неблагодарная? – спокойно спросил он.

- А тебе так разве не кажется? – бросила она в ответ, – разве ты не считаешь неблагодарной девицу, которая три года кряду наслаждалась своим счастьем, а о матери, на голову которой свалились такие ужасные несчастья, даже не вспоминала?

Стреси слушал, опустив голову.

- Может, она не знала, - сказал он.

- Ах, так она не знала. И как это вдруг через три года вспомнила?

Стреси пожал плечами. Было понятно, что это заговорила давняя неприязнь его жены к Дорунтине. Она уже не раз ее выказывала, однажды они даже из-за этого сильно поругались; случилось это сразу после свадьбы Дорунтины, когда жена сказала Стреси: «Чего это ты так из-за нее расстроился?» Задетый больше ее укоризненным тоном, нежели самими словами, Стреси ответил с некоторым раздражением, в чем позже раскаялся.

- Бросила бедную мать в таком горе, - продолжала жена, - а тут ей вдруг взбрело в голову приехать, будто чтобы оборвать последнюю нить, связывающую ее с жизнью. Душераздирающая история, хоть плачь.

- Ну, это так, - протянул Стреси. – Такое одиночество…

- Сущий ад, верней сказать, - продолжала жена. – Тут камень, и тот бы от жалости заплакал, как говорится. Да еще, словно без того мало ей горя, все невестки покинули ее одна за другой, многие с малыми детьми, так что дом превратился в какой-то склеп. Но невестки, в конце концов, были ей чужие, и хотя они дурно поступили, бросив свекровь в беде, как их в этом упрекнешь, если прежде всех ее оставила собственная дочь?

Стреси неотрывно смотрел на большой бронзовый светильник, который был удивительно похож на виденные им в то незабываемое утро в доме Вранай. Он думал о том, что каждый человек по-своему будет относиться к произошедшему, и это отношение зависит от того положения, которое данный человек занимает в жизни, от того счастлив ли он в любви или браке, от его наружности, от его удачливости или невезучести, от важных для него событий и самых незначительных неприятностей, наконец, даже от того, что люди порой скрывают и от самих себя. Все это вместе заставит их сделать определенные выводы, посредством которых они, думая, что высказывают суждения о чужих несчастьях, раскрывают окружающим собственную жизненную драму.

Утром доставили письмо из княжеской канцелярии, в нем говорилось, что князь получил сообщение о событиях 11 октября и приказывал сделать все возможное для их прояснения в кратчайшие сроки, и не допустить брожения умов, которого Стреси и сам опасался.

В канцелярии требовали, чтобы Стреси немедленно известил их, когда вопрос разъяснится.

Хм, подумал Стреси, закончив читать короткую записку во второй раз, когда вопрос разъяснится… Легко вам говорить, а попробуйте-ка оказаться на моем месте.

Он плохо спал в эту ночь, а наутро продолжалось их невысказываемое вслух противостояние с женой, вызванное, без сомнения, тем, что Стреси, хотя открыто и не возражал ей, осуждения Дорунтины не поддержал. Стреси еще раньше заметил, что такое невысказанное недовольство, на самом деле, гораздо хуже, чем открытые ссоры, за которыми всегда следует примирение.

Стреси еще держал в руках письмо из канцелярии, когда вошел помощник, чтобы доложить, что кладбищенский сторож хочет что-то сообщить капитану.

- Кладбищенский сторож? – переспросил Стреси, с укором глядя на помощника. Он словно хотел сказать: «ты снова пытаешься убедить меня, будто кто-то встал из могилы?», но в этот момент через полуоткрытую дверь заметил человека, и бывшего, вероятно, сторожем. – Пусть войдет, - холодно сказал Стреси.

Сторож вошел, почтительно поклонившись.

- Ну и? – бросил Стреси, увидев, что тот стоит как столб.

Сторож сглотнул.

- Я служу сторожем при церковном кладбище, господин Стреси, и я хотел бы вам сказать…

- Что могила потревожена? – перебил его Стреси. – Я это знаю.

Сторож смотрел на него совершенно сбитый с толку.

- Я… я, - забормотал он, - хотел вам кое-что сказать.

- Если речь идет о том, что могильная плита сдвинута, то я об этом знаю, - вновь прервал его Стреси, ничуть не скрывая раздражения. – Но, если у тебя что-то другое, то говори.

Стреси ожидал, что сторож ответит: нет, мне нечего больше сказать. Опустив голову, капитан смотрел на крышку стола, но тут к собственному удивлению услышал голос сторожа.

- Я хотел сказать кое-что другое.

Стреси поднял глаза и сурово взглянул на него, как если бы желал показать, что тут не место кому попало болтать что в голову взбредет.

- Так у тебя другие новости? – сказал Стреси почти издевательски. – Что ж, послушаем.

Сторож, совсем потерявшись, увидел, как Стреси отложил бумаги, с таким видом, словно давал понять: ну, тебе удалось полностью оторвать меня от работы, доволен? Теперь, посмотрим, что за сказки ты тут собираешься рассказывать.

- Мы люди неграмотные, госп один Стреси, - сказал он робко. – Может, и не ведаем, что говорим, уж простите нас, но мне вспоминается, что любой может…

Стреси неожиданно почувствовал легкое сожаление.

- Говори, я слушаю тебя, - сказал он уже мягче.

Ну что это такое? подумал про себя капмтан. Разве другие виноваты, что я так тревожусь?

- Я слушаю тебя, - повторил Стреси. – В чем дело?

Сторож почувствовал некоторое облегчение, набрал в грудь побольше воздуха и начал.

- Вся округа говорит о том, что один из сыновей Госпожи Матери восстал и могилы, - сказал он, не сводя глаз со Стреси. – Вы знаете все это лучше меня. Народ даже начал приходить на кладбище, чтобы посмотреть, не сдвинуты ли могильные камни, но это другое дело. То, что я хотел вам рассказать, это другое.

- Продолжай, - подбодрил его Стреси.

- Однажды в воскресенье, не в это, и не в прошлое, а еще за неделю до того, Госпожа Мать, по своему обычаю, пришла на кладбище поставить по свечке на могилу каждого из своих сыновей.

- Две недели назад? – переспросил Стреси.

- Да, господин Стреси. Она зажгла по одной свече на каждой могиле, а вот на могиле Констандина зажгла две. По случайности я в то время был недалеко и услышал, что она говорила, склонившись к могильной плите.

Сторож вновь ненадолго прервался, не отводя взгляда от Стреси. За два воскресенья до того, повторил про себя Стреси. Значит немногим более двух недель назад, невольно продолжал он свои размышления.

- Немало довелось мне услышать на своем веку материнских рыданий, тоже и Госпожи Матери, - рассказывал дальше сторож, - но в тот раз они напугали меня как никогда прежде.

Стреси оперся подбородком на руку и полностью сосредоточился на словах сторожа.

- Это были не рыдания, не обычное оплакивание. Это было проклятие.

- Проклятие?!... Настоящее проклятие, хочешь сказать?

Сторож снова перевел дыхание, не скрывая некоторого удовольствия от того, что ему, наконец, удалось завладеть вниманием капитана.

- Да, господин мой, настоящее проклятие, и очень страшное.

- И какое же? Расскажи мне, - сказал Стреси с легким нетерпением.

- Не берусь в точности повторить ее слова, так я был ими потрясен, но смысл был примерно такой: Констандин, ну и где же твое обещание привести мне Дорунтину, как только я буду в ней нуждаться? Потому что, как вы, наверное, знаете, господин Стреси, ведь все об этом знают, Констандин дал матери клятву, что…

- Знаю-знаю, дальше рассказывай.

- Ну, значит так, она говорила: и вот я осталась на земле одна-одинёшенька, и нет у меня никого в целом свете, а ты забрал свою клятву, так пусть же не заберет тебя земля. Да, вот так примерно она и сказала.

В течение всего своего рассказа сторож внимательно вглядывался в лицо Стреси, но под конец, когда он ожидал, что удивление слушателя от страшной истории достигнет вершины, напротив, заметил по глазам капитана, что тот отвлекся на постороннюю мысль. Сторож вновь смутился.

- Я подумал сразу к вам пойти и все рассказать, но вы как раз тогда в обход ушли. – Надеюсь, я ничего такого не сделал.

- Все в порядке, - поспешил ответить Стреси, - наоборот, ты все правильно сделал. Спасибо тебе!

Сторож вновь почтительно поклонился, но в последний момент, когда выходил, опять попытался понять, правильно он сделал или нет, что вообще сюда пришел.

Стреси остался сидеть. Лицо его выражало сосредоточенность. Через некоторое время он почувствовал в комнате чье-то присутствие. Капитан поднял голову и увидел помощника, но его мысли тут же вновь переключились на другое. «Как это мы так глупо поступили? – думал он. – Как же мы могли не поговорить с матерью? Я два раза выслушал Дорунтину, а мать - ни разу. А ведь у нее может быть собственное мнение о случившемся. Непростительная забывчивость».

Стреси вновь оторвал взгляд от стола. Помощник был тут, ждал.

- Мы совершили ужасную глупость, - сказал Стреси.

- В отношении могилы? – перебил помощник. – На самом деле, мне это как-то раз пришло в голову, но…

- Что ты несешь? – прервал его Стреси. – Никакого отношения к могиле это не имеет, и вообще ко всем эти бредням о призраках. Пока сторож рассказывал о проклятии старой госпожи, я подумал: как же это возможно, что мы с ней не поговорили ни разу? Как мы могли оказаться такими ослами?

- Да, верно, - ответил помощник виновато. – Вы правы.

Стреси резко поднялся.

- Пойдем быстрее, - сказал он. – Исправим этот промах.

Через мгновение они уже были на улице. Помощник с трудом поспевал за Стреси: так широко тот шагал.

- Тут дело не только в проклятии, – продолжал рассуждать капитан. – Нужно выслушать, что вообще старая госпожа думает обо всех этих событиях. Ее рассказ может пролить свет на нашу загадку.

- Вы правы, - произнес помощник, учащенно дыша, пока они словно плыли в гонимом ветром тумане. – Когда я читал ее письма, у меня родилась одна мысль…что-то там есть…но об том я смогу доложить позже… Я еще сам не уверен… кроме того, это нечто совершенно необычное…

- Даже так?

- Да… но прямо сейчас не стану ничего говорить… Сначала закончу изучение ее переписки… а потом расскажу о своих выводах…

- Сейчас главное – поговорить с матерью, - отрезал Стреси.

- Да-да, - немедленно согласился помощник, - вы совершенно правы.

- Начиная прямо с того проклятия, о котором поведал кладбищенский сторож. Не думаю, что он мог выдумать такое.

- Никоим образом, - подтвердил помощник. – Это честный человек, я его хорошо знаю.

- Да, начиная прямо с проклятия матери, - гнул свое Стреси. – Дорунтина еще с улицы крикнула: матушка, открывай, это я, приехала с Констандином, (если, конечно, она и правда произнесла эти слова), а учитывая проклятие, вероятность того, что мать в это поверила возрастает. Понимаешь, о чем я?

- Да-да, - поспешно ответил помощник.

- И вот тут вырисовывается кое-что еще, - продолжал рассуждать Стреси, не замедляя шага. – Обрадовалась ли мать, когда поняла, что сын услышал ее слова и поднялся из могилы, или, наоборот, раскаялась, что потревожила усопшего? А может, она не почувствовала ни первое, ни второе, а что-то другое, не столь однозначное.

- Вполне возможно, что нечто другое.

- Вот и я так думаю. То, что старая госпожа, едва отворив дверь, получила смертельное потрясение, свидетельствует, что именно в тот момент она и сделала свое пугающее открытие.

- Именно так, открытие… Это связано как раз с тем моим подозрением…о котором я вам уже говорил…

- Иначе не объяснишь потрясение матери. Потрясение Дорунтины вполне объяснимо: смерть девяти братьев, а вот матери – совсем нет. А это что?

Стреси замедлил шаг.

- Что это? – повторил он. – Мне кажется, я слышу рыдания.

Они были уже недалеко от дома Вранай и некоторое время вглядывались в него.

- И мне так кажется, - сказал помощник.

- Господи, неужели старуха скончалась? – воскликнул Стреси. – Какую же мы сделали глупость!

Зашагав еще шире, он продолжил путь через холмы. Не разбирая дороги, капитан наступал сапогами в грязь, втаптывая в нее гниющие листья.

Какая глупость, бормотал он сквозь зубы. Какой кошмар.

- А может, это не она… - сказал помощник. – Может это… Дорунтина…

- Что? – почти взвыл Стреси, и помощник понял, что лучше помалкивать.

Оставшуюся часть пути до дома Госпожи Матери они проделали молча. По обе стороны дороги высокие тополя печально роняли свои последние листья. Теперь уже явственно слышались женские причитания.

- Умерла, - пробормотал Стреси, - никаких сомнений.

- Да, весь двор дома заполнен народом.

- Что тут происходит? – спросил Стреси первого же человека, идущего им навстречу. – Что случилось?

- В доме Госпожи Матери, - ответил он, - скончались обе, мать и дочь.

- Не может быть!

Человек развел руками и пошел своей дорогой.

- Не может быть! – воскликнул снова Стреси, не замедляя шаг. Во рту у него стало сухо и горько.

Створки дверей большого дома были распахнуты, Стреси почудилось в этом что-то неприличное. Они оказались посреди двора в круговороте толпы, двигавшейся словно бы бесцельно. Стреси снова спросил и снова получил тот же ответ: обе скончались. Изнутри доносился женский плач.

Обе, повторил он про себя в каком-то оцепенении.

Стреси позволял толкать себя со всех сторон. Его волю парализовало, не было сил не только что-то предпринимать, но даже ясно мыслить. По правде говоря, по дороге опасение, не Дорунтина ли это умерла, несколько раз пыталось пробиться в его сознание, но он тут же гнал его прочь. Один раз ему даже подумалось, что смерть Дорунтины была более вероятна, ведь она, как говорили люди или она сама, путешествуя на одном коне с мертвецом, некоторым образом заразилась смертью. Но чтобы они обе, такого он и вообразить не мог.

- Но как? – вопрошал он, ни к кому конкретно не обращаясь в этом безумном хаосе тел и голосов любопытных. – Как это случилось?

Ответило сразу несколько человек:

- Вначале дочь отдала богу душу, а затем и мать.

- Так значит, сначала умерла Дорунтина?

- Да, господин капитан. Она первая преставилась. Ну а потом, понятно, Госпоже Матери, ничего больше не оставалась, как завершить круг смерти.

- Вот горе-то! – причитал кто-то, оказавшийся рядом с ними. – Пресекся род Вранай. Угас навеки.

Стреси на мгновенье поймал глазами помощника, который так же, как и он сам, крутился в людском водовороте. Теперь загадка стала абсолютной. Мать и дочь унесли тайну в могилу.

Он представил девять могил у церкви и почти в голос закричал: вы бросили меня одного! Да, они обе ушли, оставив его один на один с этим ужасом.

Толпа кругом кипела, словно в адском котле. Виски будто сжимали мозг Стреси. Он не понимал от чего защищаться: от оглушительного шума или от самого себя.

«Пресекся род Вранай!» - снова воскликнул кто-то. Стреси поднял голову, словно хотел найти того, кто произнес эти слова, но бессознательно, вместо того, чтобы искать в толпе крикнувшего, устремил взгляд вдаль, на крышу дома, как будто голос донесся оттуда. Почерневшие и покосившиеся от времени, стропильные балки обширной кровли, торчавшие из стены, лучше, чем что бы то ни было другое, выражали горе и опустошение, царившие в этом доме.

Mon, 26 May 2008 12:40:04 GMT

Глава 2.

Стреси издал специальный указ, который в течение дня доставили во все постоялые дворы и поселения вдоль дорог и по берегам рек. Согласно этому указу, каждый, кто видел мужчину и женщину, ехавших вместе на одном коне, либо на разных лошадях, либо в повозке, около полуночи 11 октября, обязан был доложить об этом. Предписывалось также сообщать, по какой дороге они проезжали, в каком постоялом дворе останавливались и, по возможности, в каких отношениях состояли. В конце указывалось, что необходимо извещать власти и в случае, если кто-то видел одинокую странствующую женщину, никем не сопровождаемую.

- Ну, теперь им никуда от нас не деться, - сказал Стреси помощнику, когда ему доложили, что приказ достиг и самых отдаленных точек крахины. – Мужчина и женщина, путешествующие вместе, верхом на одном коне, - это зрелище запоминающееся, не так ли? Да и на разных лошадях тоже.

- Это так, - подтвердил помощник.

Стреси встал и принялся ходить взад-вперёд комнате, от письменного стола к окну и обратно.

- Теперь-то им не скрыться, если только они не по воздуху прилетели.

Помощник поднял на него взгляд.

- Но в этой истории именно что-такое и предполагается, - заметил он, - скачка по воздуху.

- Ты все еще веришь в эту чушь? – улыбнулся Стреси.

- Все вокруг в это верят, - ответил помощник.

- Все вокруг могут верить во что угодно, а нам не положено.

Внезапно окно задрожало от порыва ветра, который бросил на стекло капли дождя.

- Вот и осень пришла, - задумчиво сказал Стреси. – Я заметил, что все необычное происходит именно осенью.

В комнате воцарилась тишина. Стреси оперся лбом о правую руку и сидел некоторое время, наблюдая, как за окном сеется мелкий дождь. Но просидел он так недолго. В голову настойчиво лез вопрос: кто же этот неизвестный всадник? Вскоре капитана уже вновь захлестнула целая волна беспорядочных догадок и подозрений. Ясно, что незнакомец знал кое-что о роде Вранай, может, и не во всех подробностях, но о главном несчастье, постигшем семью, точно знал. Ему было известно о и смерти братьев, и о клятве, данной Константином. Кроме того, знал он и дорогу из графства в Центральной Европе до земель Арбрии[1]. Но зачем, чуть не вслух выкрикнул Стреси. Зачем он это сделал? Может, он хотел получить награду? Стреси слегка разжал зубы: похоже, дело понемногу прояснялось. Хотя версия получения награды и казалась банальной, отвергать ее не следовало. В самом деле, все знали, что Госпожа Мать три раза после смерти сыновей отправляла гонца, чтобы известить Дорунтину, но двое из них вернулись с полпути, сообщив, что не смогли проехать. Дорога была слишком долгой, к тому же часть пути пролегала по землям, охваченным войной. И согласно договору они возвратили старой госпоже половину платы. А третий вестник и вовсе пропал. Может, погиб, а может, и добрался до Дорунтины, да она ему не поверила. С тех пор прошло уже два с половиной года, и было совершенно невероятно, чтобы гонец доставил весть с таким опозданием. Может, таинственный всадник собирался потребовать у Дорунтины вознаграждение? Но это предположение входило в полное противоречие с тем, что он выдавал себя за ее брата. Нет, подумал Стреси, дело тут вовсе не в награде. Но тогда в чем? Обман с целью и похищения и последующей продажи ее в качестве рабыни в какой-нибудь чужедальней стороне? Но и эта версия отпадала, он ведь, в конце концов, привез ее домой. То, что он сначала похитил ее, а потом по дороге передумал, было, насколько Стреси мог доверять своим знаниям о бандитах с большой дороги, маловероятно. Разве только речь шла о семейной вражде, о мести ее роду или мужу? Тоже вряд ли. Судьба так жестоко обошлась с семьей Дорунтины, что людской ненависти уже нечего было добавить к их несчастьям. И все же следовало внимательно изучить архивы большой семьи, переписку, дела о наследстве, старые тяжбы. Может, что-нибудь и прольет свет на это дело. А если это был обман просто с целью позабавиться? Один на коне с женщиной двадцати трёх лет посреди европейской равнины? Стреси глубоко вздохнул. Он представил эту бескрайнюю равнину, виденную им лишь единожды, во время путешествия в те края, где конские копыта, ступая в озерца воды, разбивали на мелкие кусочки отражающиеся в них небо, облака и кресты церквей, и это разрушение показалось ему настолько катастрофическим и апокалипсическим, что он взмолился: помилуй меня, Господи!

Стреси сильно потер виски, как будто хотел заставить мысли вернуться к мучившей его загадке: ночному всаднику. Кто он и зачем ее похитил? Дорунтина, как она сама призналась, в начале плохо его разглядела, он походил на Констандина, но был настолько запорошен пылью, что его с трудом можно было узнать. Он не спешился, не захотел встретиться с кем-нибудь из семьи зятя и избегал ехать при свете дня. Значит, он скрывался. Стреси не спросил у Дорунтины, видела ли она хоть раз его лицо. Надо было задать ей этот вопрос. Это было просто безумие с ее стороны не заподозрить, что этот человек скрывал свое истинное лицо. Было безумием поверить, что это Констандин, хотя что ей еще оставалось делать.… То, что это был не Констандин, несомненно, но сейчас капитан уже сомневался, что она…это Дорунтина.

Стреси встал так резко, что чуть не опрокинул стол. Он порывисто вышел из дома и столь же стремительно зашагал через поля. Дождь кончился. Кое-где с деревьев еще капали блестящие слезы дождя. Стреси шёл, опустив голову. Он достиг дверей дома Вранай быстрей, чем ожидал. Капитан прошел через прихожую - женщин, ходивших за больными, прибавилось - и вошел в комнату, где лежали Дорунтина с матерью. Еще с порога он разглядел бледное лицо девушки, ее неподвижный взгляд и темные тени под глазами. Как же он мог усомниться? Это была она, ее глаза, ее лицо, на которое жизнь в чужой стране лишь словно набросила лёгкую дымку какой-то нездешности.

Он видел ее во сне, только не помнил когда именно. Может уже давно, много ночей назад. А может, тот сон приходит к нему не раз. Она полулежала на качалке, почти обнаженная, а он, хотя сгорал от желания, не мог к ней приблизиться. То ли ему мешала качалка, то ли его собственный орган, который, непонятно почему, был смещен вправо, на сторону.

- Как ты себя чувствуешь? – спросил он тихо, присев на стул рядом с ней, за недавние сомнения его мучили угрызения совести.

Устремленный на него взгляд был неподвижен. Это ледяное оцепенение и бездонная пустота ее глаз были почти невыносимы.

- Ты извини, что снова тебя допрашиваю, - сказал он, - но это очень важно, пойми, Дорунтина, это важно для тебя, для твоей матери, для всех нас. Итак, я хочу снова спросить тебя, ты видела хоть раз лицо человека, который тебя привез?

Дорунтина, не моргая, смотрела на него все так же отрешенно.

- Нет, - ответила она, наконец, еле слышно.

Стреси понял, что хрупкое взаимопонимание, достигнутое между ними, разрушено. Он почувствовал безумное желание тряхнуть ее за плечи и закричать: почему ты не говоришь правду, Дорунтина?! Как же ты могла много дней находиться в пути с человеком, которого считала своим братом, и ни разу не взглянуть ему в лицо? Разве ты по нему не стосковалась? Разве не хотела его обнять?

- Как такое возможно? – произнес он.

- Я была так потрясена, - ответила она, - как только он сказал: я Констандин, я приехал отвезти тебя домой, меня охватило сильнейшее смятение.

- А о чем-нибудь плохом ты подумала?

-Конечно. О самом худшем: о смерти.

- О смерти матери, в первую очередь. Потом о смерти кого-нибудь из братьев, так?

- О смерти всех по очереди. Включая и его самого, Констандина.

- Так ты его спрашивала, почему у него волосы в грязи и от него пахнет сырой землей?

- Конечно.

Бедная, подумал Стреси. Он представил себе, какой ужас должна была испытать молодая женщина, если хоть на мгновение уверовала, что скачет на одном коне с мертвецом. А Дорунтина, похоже, немалую часть пути проделала с подобным подозрением.

- Я старалась отогнать от себя эту мысль, - продолжала она. – Это мой брат, всё повторяла я себе, мой брат, живой. Но…

Она не договорила.

- Но… - повторил Стреси, - договаривай, Дорунтина, что ты хотела сказать?

- Что-то мешало мне его обнять, - сказала она очень тихо. – Сама не знаю что именно.

Стреси смотрел на ее опущенные ресницы.

- Я очень соскучилась, очень стосковалась и всё же не смогла его обнять ни разу.

- Ни разу, - повторил Стреси.

- Между нами словно выросла стена, особенно когда я поняла, что он не из этого мира.

Голос ее разросся, грудь тяжело вздымалась.

- Если б только еще раз я могла проехать этой дорогой, - сказала она, - если б только еще раз могла его увидеть!

Она была совершенно убеждена, что путешествовала с мертвым братом. Стреси сомневался, оставить ли ее в этом убеждении, или высказать свое недоверие.

- Таким образом, ты ни единого раза не видела его лицо, даже когда вы расстались около дома, и он сказал: «Ты иди внутрь, а мне нужно съездить к церкви»?

- Даже тогда, - сказала она. – Было очень темно, ни зги не видно. А в пути я всё время сидела у него за спиной.

- Вы что нигде не останавливались? Не отдыхали?

Она покачала головой.

- Я такого не припоминаю.

Стреси дождался, пока ее взгляд вновь остановился на нем.

- А тебе не приходило на ум, что он что-то от тебя скрывает? Он не захотел спешиться, когда приехал тебя забрать, не поворачивался к тебе в пути и, похоже, предпочитал ехать только в темноте. Разве он ничего не скрывал?

Дорунтина согласно кивнула головой.

- Приходило, - ответила она. – Но это естественно, что он прятал от меня свое лицо, ведь он был мертвый.

- Или это был не Констандин, - резко сказал Стреси.

Дорунтина довольно долго неотрывно смотрела в лицо капитана.

- Это одно и то же, - спокойно сказала она.

- Как это одно и тоже? – спросил Стреси.

- Раз он был мертвый, это был уже не он.

- Я имел ввиду другое, - пояснил Стреси. – Тебе не приходило на ум, что это не живой брат, и не мертвый брат, а просто обманщик, лже-Константин.

Дорунтина отрицательно покачала головой.

- Никогда.

- Никогда, - отозвался Стреси, - а ты подумай хорошенько, Дорунтина.

- Сейчас эта мысль приходит мне в голову, но той ночью – ни разу.

- А сейчас ты уже и сама сомневаешься, не так ли?

Она снова пристально посмотрела ему прямо в глаза, а он вновь безуспешно попытался определить, какое чувство преобладало в выражении ее глаз: горе, ужас, сомнение или мучительная тоска. В них было всё, но оставалось место и еще для чего-то, для какого-то непонятного чувства, а может, так просто казалось, потому что в ее взгляде было смешение всех этих чувств.

Может, это был не он, - повторил Стреси, еще ниже склонив голову, словно хотел заглянуть на дно колодца. В глубине ее глаз стояли слезы. Стреси уловил в них и некое видение. На миг ему даже показалось, что там вот-вот промелькнет лицо незнакомца. Но нетерпеливое желание его поймать было столь велико, что он сам этого испугался.

- Я не знаю, что тебе сказать, - прошептала она, всхлипывая. – Ничего я не знаю.

Стреси дал ей поплакать в тишине, потом ненадолго сжал ее руку в своей, бросил быстрый взгляд в сторону матери, та, кажется, спала, и вышел, стараясь не шуметь.

Вскоре стали поступать первые донесения из постоялых дворов. По опыту Стреси знал, что к концу недели их количество удвоится. Так происходило не только, потому что хозяева становились более мнительными, но и потому что сами путники, зная, что за ними следят, невольно, и в самом деле, начинали передвигаться подозрительным образом.

Подозрение вызывали любые самые обычные перемещения, например, приезд и отъезд субботников, так называли поселян, которые, в отличие от прочих, торговали по субботам, а также беспорядочные передвижения блаженных, единственных людей на свете, которые могли заставить Стреси улыбнуться, даже когда он был в дурном расположении духа.

В двух-трех донесениям он опознал свои собственные перемещения во время последнего объезда. «Вечером, седьмого числа, октября месяца, у Графского моста, в миле от францисканского прихода, находился некий всадник, которого с трудом можно было различить из-за тумана. Кажется, он держал что-то на коленях, живое существо или крест».

Стреси покачал головой. Это он сам вечером седьмого октября проезжал верхом у Графского моста, в миле от францисканского прихода. Но на коленях у него не было ни человека, ни креста. На верхней странице писем он делал пометку «нет». Нет, никто нигде не видел вместе мужчину и женщину, ни на одном коне, ни на разных, ни женщину, путешествующую в одиночестве, ни верхом, ни в повозке. Хотя донесения из дальних поселений еще не пришли, Стреси разозлился. Он был убежден, что сразу нащупает след. Как же так? думал он, читая свидетельства. Как же может быть, что их никто не видел, ни один человек? Неужто, все спали, пока они неслись сквозь ночь? Это невозможно, убеждал он себя. Обязательно найдется кто-нибудь, кто их видел. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Свидетель обязательно найдется.

Тем временем помощник Стреси начал изучать семейный архив, чтобы попытаться нащупать там ниточку, могущую привести к разрешению загадки. На исходе первого дня, с покрасневшими от непрерывного беглого чтения глазами он сообщил Стреси, что это адский труд и что он предпочел бы отправиться его объезжать одну за другой все дороги и все постоялые дворы, в поисках беглецов, чем рыться в этом архиве. Это был один из старейших родов Арбрии, и в его архивах можно было найти записи двухсотлетней, а иногда и трехсотлетней давности. Они были сделаны на самых разных языках и с использованием различных алфавитов, начиная от албанского и латыни и заканчивая кириллическим и готическим письмом. Это были старые имущественные документы, судебные свидетельства, сведения о семейном древе, корни которого уходили аж в 881 год, приказы и награды. Часть архива составляла переписка, и часть писем была посвящена вопросам сватовства. Там были десятки писем, из них помощник Стреси отобрал и отложил, чтобы позже спокойно рассмотреть, те, которые касались замужества Дорунтины. Часть их была написана готическими буквами, вероятно, по-немецки, и пришла из самой Богемии, другие, привлекшие еще большее внимание искателя, были копии писем старой госпожи, посланных ее старинному другу, графу Топиа, властителю соседнего княжества, у которого она, по-видимому, просила совета в семейных делах, а также его ответы. В двух-трёх письмах, которые помощник наскоро просмотрел, старая госпожа писала как раз о своих сомнениях, отдавать ли Дорунтину замуж так далеко, и спрашивала совета, как ей поступить. В одном из писем, вероятно, одном из последних, написанном едва читаемым почерком (сразу было понятно, что писала его рука, дрожащая от старости), она жаловалась на одиночество. Жены ее сыновей, одна за другой ушли навсегда, забрав с собой детей, а ее, несчастную, оставив коротать век в одиночестве, всеми покинутую и никому не нужную. Они все говорили, что вернутся, но ни одна не вернулась, и, может, даже в каком-то смысле были правы: какая бы молодая женщина захотела вернуться в дом, больше похожий на развалины, и на который, как поговаривали, смерть поставила своё клеймо?

Стреси внимательно выслушал помощника, хотя тому порой и казалось, что мысли начальника витают где-то в другом месте.

- Ну а там, - наконец произнес Стреси, - там что говорится?

Помощник вопросительно на него посмотрел.

- Там, - повторил Стреси, - я хотел сказать не в архивах, а в народе, что об этом говорят?

- Разумеется, все только об этом и говорят.

- Разумеется, - повторил Стреси, - естественно. Как же иначе, - добавил он через некоторое время.

Он задвинул ящик стола, накинул плащ, и, бросив помощнику «доброй ночи», вышел на улицу.

Путь к его дому пролегал мимо ворот и изгородей двухэтажных домов, которые выросли во множестве, как только их село, некогда маленькое и тихое, стало центром крахины. Веранды домов, где был обычай сидеть в летнюю пору после ужина, сейчас опустели, лишь кое-где виднелись скамейки и качалки, которые, казалось, оставили в надежде, что теплые деньки вернутся еще хоть ненадолго, прежде чем зима окончательно вступит в свои права.

Но хотя веранды и опустели, у ворот и заборов можно было встретить девушек, а кое-где и парней, которые о чем-то оживленно шептались. Проходя мимо, Стреси замечал, как они умолкали на полуслове и провожали его любопытными взглядами. События в ночь на 11 октября разожгли воображение всех, особенно девушек и молодых женщин. Стреси подумалось, что, конечно, любая из них мечтала, чтобы кто-нибудь проделал ради нее путь через полмира, и неважно кто именно, родной брат или чужак, живой человек или призрак.

- Ну и как, - поинтересовалась жена, как только он вошел в дом, - разобрались, наконец, с кем она приехала?

Снимая плащ, он искоса поглядел на нее, пытаясь понять, не скрывается ли в ее словах насмешка. Высокая, простоволосая, она смотрела на него с полуулыбкой на губах, и на мгновение Стреси подумал, что, хотя он и ценил свою жену, он никогда не смог бы представить ее сидящей с ним на одном коне, держащейся за его спину. А вот Дорунтина, казалось, будто создана была для подобной скачки, с летящими по ветру волосами, тесно прижавшаяся к спине мужчины.

- Пока ничего, - коротко ответил он.

- Ты выглядишь усталым, - заметила жена.

- Я и чувствую себя усталым. Где дети?

- Да убежали куда-то поиграть. Ужинать будешь?

Он кивнул в ответ и устало опустился на скамью, покрытую овечьей шкурой. В очаге несколько еле теплых язычков пламени лизало большие дубовые поленья, не в силах их сжечь. Стреси следил взглядом за движениями жены.

[1] Средневековое название Албании

Двуглавые медведи

Tue, 01 Jan 2008 03:02:51 GMT

КТО ПРИВЕЗ ДОРУНТИНУ[1]

Роман

Глава 1.

Стреси был еще в постели, когда ему послышался стук в дверь: танг-танг-танг. Он крепче вжал лицо в подушку в надежде заглушить звук, но вскоре стук повторился. «Кто это, черт возьми, ломится ко мне ни свет, ни заря?» - недовольно подумал он, стаскивая с себя одеяло. Пока он спускался по лестнице, в дверь постучали в третий раз, но сейчас Стреси догадался, кто это, по особенной манере стука. Он отодвинул железный засов и резко распахнул дверь. Хотя вслух Стреси и не произнес: «Какого черта ты будишь меня в такую рань?», этот вопрос читался в его припухших со сна глазах и во всем его облике.

- Кое-что случилось, - поторопился ответить помощник.

Стреси продолжал раздраженно смотреть на него, словно говоря: ну это мы еще посмотрим, так ли важно то, что случилось, раз ты решился побеспокоить меня среди ночи. Но он знал, что помощник его редко ошибался в таких случаях, и потому сдержался, хотя ему и хотелось дать волю гневу. Сейчас он бы даже предпочел, чтобы помощник и в самом деле ошибся и его можно было бы как следует отругать.

- Ну и что же случилось? – наконец произнес Стреси.

Мгновение помощник блуждал взглядом по всклокоченной бороде начальника, затем подался вперед и сообщил:

- Старая госпожа Вранай и ее дочь Дорунтина, которая возвратилась домой нынче ночью при загадочных обстоятельствах, обе впали в забытье и, того и гляди, отдадут богу душу.

- Дорунтина? – растеряно протянул Стреси. – Как это возможно?

Помощник с облегчением перевел дух. Его стук в неурочный час получал полное оправдание.

- Как такое возможно? – повторил Стреси и потер глаза, как будто хотел стереть с них остатки сна. Он и вправду плохо спал в эту ночь. Никогда еще с ним не случалось, чтобы после долгой двухнедельной службы вдали от дома первая ночь у родного очага была такой мучительной. Не сон, а какой-то кошмар. – Как такое возможно? – повторил он в третий раз. – Ее выдали замуж так далеко, что даже на семейный траур она не смогла приехать.

- Именно. Я же вам говорю, она возвратилась поздно вечером при загадочных обстоятельствах.

- И дальше что?

- Ну, теперь они обе при смерти. В горячке, как говорят соседи.

- Странно! Есть следы насилия, преступления?

Помощник покачал головой.

- Мне кажется, нет. Похоже тут дело в сильном потрясении.

- Ты-то сам их видел?

- Видел. Обе бредят. Мать спрашивает: кто тебя привез, доченька? Та отвечает: брат, Константин.

- Она говорит Константин?! Господи, так Константин уж три года как преставился, вместе с остальными братьями.

- Мать ей так и отвечает. Это мне рассказали соседки, что сидят у постели несчастных. Но дочь настаивает, что поздно вечером, немного за полночь, приехала именно с ним.

- Чуднó, - сказал Стреси, а про себя подумал: жутко!

Некоторое время они молча стояли друг напротив друга, пока Стреси, почувствовав холод, не вспомнил, что не одет.

- Обожди мня немного, – и он скрылся в доме.

Изнутри донесся голос его жены, которая спрашивала: «Стреси, что случилось?», затем послышался голос его самого, но ответ было не разобрать. Вскоре он вышел, одетый в сетру[2] со знаками капитана крахины[3], в ней он казался выше и стройнее.

- Идем к ним.

Часть пути они прошли молча. Стреси казалось, что несколько лепестков белых роз, лежащих перед дверью, могут помочь вспомнить обрывок сна, который чудом успел присниться ему этой беспокойной ночью.

- Очень необычное происшествие, - произнес он.

- Просто неслыханное,- ответил помощник.

- Поначалу, по правде говоря, я тебе даже не поверил.

- Я так и понял. В это, и в самом деле, не верится. Загадка какая-то.

- Это не просто загадка, - сказал Стреси. – Чем больше об этом думаешь, тем непостижимее все это кажется.

- Все дело в том, КАК Дорунтина сумела добраться до дома, - ответил помощник.

- Как?

- Ключ к разгадке – это то, как возвратилась Дорунтина; с кем, или, лучше сказать, каким образом.

- С кем, - повторил Стреси, - каким образом…Ясно одно, она говорит неправду.

- Три раза ее спрашивал, как она приехала, но она ничего не объясняет. Что-то она скрывает.

- А она знала, что все ее братья, и Константин тоже, мертвы? – спросил Стреси.

- Не знаю, что и сказать. Полагаю, не знала.

- Очень может быть, что и не знала. Ее выдали замуж так далеко…так далеко…

К своему удивлению Стреси почувствовал, что язык с трудом ворочается во рту, как будто произнесение слов стало вдруг для него непосильным. Что это со мной, подумал он. В легких также чувствовалась какая-то тяжесть, словно он вдохнул клуб пыли.

Стреси ускорил шаг, и это помогло избавиться от наваждения.

- Что я там говорил? – продолжал он. – Ах, да… Она… ее выдали замуж так далеко, что с самого дня свадьбы она ни разу не возвращалась домой. Это ее первый приезд, насколько я знаю.

- То, что она не приехала даже по случаю ужасной кончины девяти своих братьев, означает, что она не знала о постигшем семью несчастье, - сказал помощник. – Старая госпожа часто жаловалась, мол выдали дочку замуж на край света, и теперь нет ее со мною рядом даже в эти черные дни.

- Земли Богемии, куда увез ее муж, и вправду очень далеко, - сказал Стреси. – По меньшей мере, две недели пути отсюда, а то и больше.

- А то и больше, - повторил помощник. – Это почти в самом сердце Европы.

По дороге Стреси снова бросились в глаза белые лепестки роз, словно какая-то невидимая рука рассыпала их здесь ночью. На мгновение ему вновь почудилось, что он их уже где-то видел. Но сон не желал вспоминаться. Казалось, даже лоб у него заболел от напряжения. В тот самый миг, когда уже грезилось, вот сейчас он вспомнится, этот сон, виденный в минувшую ночь перед рассветом, воспоминание вновь ускользало из сознания Стреси. Это словно разбередило старую рану.

- Все-таки, с кем-то она сюда приехала, - произнес он.

- Но с кем? Естественно, мать, как и мы, не верит словам дочери, что та приехала вместе с мертвым братом.

- Но для чего бы ей скрывать того, кто ее привез?

- Вот этого я никак в толк и не возьму.

Они прошли молча еще немного. Дул холодный осенний ветер. Ворóны каркали, летая низко над землей. Пару минут Стреси следил за ними взглядом.

- Дождь будет, - сказал он. – Когда вороны так каркают, говорят, что это у них болят уши от приближения дождя.

Помощник взглянул в их сторону, но ничего не сказал.

- Давеча ты говорил о каком-то потрясении, которое и стало причиной обморока, - начал Стреси.

Да, - ответил помощник, - должно быть, это было очень сильное потрясение (он опустил слово «ужасное», так как командир однажды упрекнул его в употреблении этого слова к месту и не к месту). – Поскольку, никаких следов насилия нет, да вы и сами это увидите, обморок у них обеих вызван каким-то необычным потрясением.

- Ты думаешь, мать внезапно обнаружила что-то ужасное? – спросил Стреси.

Помощник пристально на него посмотрел. Сам-то ты употребляешь слова, как тебе заблагорассудится, тут же подумал он, а других за язык хватаешь.

- Мать обнаружила? – сказал он. – Думаю, скорее, они обе, одновременно, увидели что-то ужасное, как вы изволили выразиться.

Продолжая обмениваться мнениями по поводу потрясения, которое мать и дочь могли вызвать друг у друга (из-за характера службы слова Стреси и его помощника все больше напоминали язык следовательских отчетов), они постепенно восстанавливали ход событий минувшей ночи. В дверь старого дома стучат в неурочный час, и, когда старая госпожа спрашивает «кто там», снаружи слышится ответ «это я, Дорунтина». Растерявшись от неожиданности, старуха идет отпирать дверь, она не верит, что слышит голос собственной дочери. Словно чтобы отогнать сомнения, старая госпожа спрашивает: «Но кто же тебя привез?» Она ведь целых три года ждет, чтобы дочь приехала, поддержала ее в трауре, а та все не едет и не едет. Дорунтина же отвечает ей с улицы: «Меня привез мой брат, Константин». Тут старуха и получает первый удар. Возможно, она, несмотря на всё потрясение, находит в себе силы сказать дочери: «Что ты говоришь, несчастная, Константин, вместе со всеми своими братьями, уж три года как лежит в сырой земле». Тут настает очередь Дорунтины прийти в ужас. А если она и вправду считает, что приехала с Константином, то ужас ее сильней вдвойне: с одной стороны, она понимает, что Константин вместе со всеми братьями мертв, а с другой, получается, что она странствовала с призраком. Тем временем мать находит в себе силы открыть дверь в последней надежде, что неверно расслышала слова дочери, или, в конце концов, что это и не Дорунтина вовсе. Подобную надежду питала, быть может, и сама Дорунтина. Однако, когда дверь отворяется, они повторяют друг другу все те же слова, и потрясение становится смертоносным для обеих.

- И все-таки все это маловероятно, - сказал Стреси.

- Вот и я так говорю, - отозвался помощник, - только одно не подлежит сомнению: раз обе слегли, как громом пораженные, и теперь бредят, то, похоже, что-то у них там произошло.

- Похоже, - передразнил Стреси. – Ну, конечно, что-то произошло, но поди пойми, что именно. Страшный рассказ дочери стал ужасным открытием для матери… или…

- Пришли, - сказал помощник, - может, теперь мы сумеем что-нибудь выяснить.

Еще издали на краю равнины можно было различить высокое мрачное строение. Влажную землю вокруг него сплошь покрывали желтые опавшие листья. Этот дом, принадлежавший некогда одному из влиятельнейших и знатнейших семейств княжества, чьи двери, как говорили, всегда были открыты для гостей, теперь впал в запустение, обветшал. Воспоминания о случившимся несчастье и ощущение покинутости словно волнами исходили от него. Большинство ставен на окнах верхних этажей было закрыто, кровля местами прохудилась, стропила покосились и поросли мхом, дом казался совершенно заброшенным.

Стреси вспомнились похороны девяти братьев Вранай, тому три года. Несчастья произошли одно за другим, каждое следующее еще ужаснее предыдущего. Порой казалось, лишь безумие способно унять эту боль, ведь такого горя, девять мертвых сыновей в одном доме, никогда не случалось на людской памяти. И все это всего через пять недель после пышной свадьбы единственной дочери в семье, Дорунтины. Норманнская армия напала внезапно, но, в отличие от других нападений, когда на войну призывали по одному мужчине с каждого двора, в тот раз созвали всех мужчин до единого. И так случилось, чем дальше, тем страшнее это кажется, что все девять братьев Вранай ушли туда, откуда уже не вернулись. Нередко несколько юношей из одного дома отправлялись в походы и более кровопролитные, чем этот, но никогда еще не происходило так, чтобы погибла и половина их. Однако в тот раз неприятельское войско было Иным. Оно было заражено чумой, и все, кто участвовал в рукопашном бою, победители и побежденные, всё едино умирали, кто в битве, а кто после нее. Многие семьи потеряли двух, трех, даже четырех сыновей, но девять смертей постигло только один род: род Вранай. Других таких похорон и не припомнить. Съехались все графы и бароны княжества, прибыл и сам князь, и даже графы и герцоги из соседних княжеств.

Стреси хорошо помнил все подробности и, особенно, перешептывания гостей: как же так, почему единственной дочери, Дорунтины, нет рядом с матерью в эти черные дни. Ведь она единственная не приехала на похороны.

Стреси вздохнул. Как быстро пролетели эти три года. Большая двустворчатая дверь, подгнившая в двух-трех местах, была приоткрыта. Друг за другом они прошли через двор, Стреси впереди, помощник за ним, и вошли в дом; изнутри доносился легкий шум. Две-три пожилые женщины, вероятно, соседки, обратили на пришельцев немые взоры.

- Где они? – спросил Стреси.

Одна из женщин кивнула в сторону двери. Стреси первым вошел в просторную полутемную комнату, где в глаза сразу бросались две высокие кровати. У каждой кровати сидели женщины. Лампады перед иконами и два больших светильника над очагом, который уже давно не разжигали, не могли рассеять мрак, царивший в комнате. Одна из женщин обернулась в сторону вошедших. На мгновение Стреси застыл на месте, а затем сделал женщине знак приблизиться.

- Где мать? – тихо спросил он.

Женщина взглядом указала на одну из постелей.

- А сейчас оставьте нас ненадолго одних, - сказал Стреси. Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но, увидев, официальные знаки отличия на его сетре, ничего не сказала. Она подошла к своей товарке, совсем пожилой женщине, и обе молча покинули комнату.

Осторожно ступая, чтобы не шуметь, Стреси приблизился к постели старухи. Ее голова была обмотана белым платком.

- Госпожа, - позвал он тихо, - Госпожа Мать, - (так ее обычно называли, со времени смерти сыновей). – Это Стреси, вы меня узнаете?

Она открыла глаза. Взгляд их казался застывшим от ужаса и горя. Пару минут он выдержал этот взгляд, а затем еще ниже склонился к подушке и прошептал:

- Как вы, Госпожа Мать?

Но смысл ее взгляда оставался неясным.

- Дорунтина вернулась вчера вечером? – спросил Стреси.

Лежавшая сказала глазами «да». Затем взгляд ее вновь остановился на лице Стреси, будто моля о чем-то. Несколько секунд Стреси колебался.

- Но как это произошло? – спросил он совсем тихо. – Кто ее привез?

Старуха прикрыла глаза рукой, и по тому, как дернулась ее голова, стало ясно, что она лишилась чувств. Стреси взял ее руку и с трудом нащупал пульс.

- Позови одну из сиделок, - прошептал Стреси помощнику. Тот вышел и вскоре вернулся с одной из женщин. Стреси отпустил руку старухи и теми же осторожными шагами подошел к кровати Дорунтины. Сейчас он уже мог различить ее золотистые волосы, рассыпавшиеся по подушке. На миг его сердце сжалось от боли, но он отогнал от себя это чувство, не имевшее отношение к недавнему происшествию. Эта была старая рана, связанная с ее свадьбой три года тому назад, с тем самым мгновением, когда она покидала родные края, верхом на белом коне невесты, окруженная толпой сватов. Стреси вдруг почувствовал в сердце такую печаль, что даже рассердился на себя: тебе-то что за дело? Все были немного опечалены, не только мать и братья, но вся округа, ведь Дорунтину первую выдали замуж так далеко, но печаль Стреси была особой. В тот миг, когда она уезжала, он везапно понял: то сладкое чувство, которое он испытывал к ней последнее время, было не чем иным, как любовью. Но любовь эта была особенная, невесомая как дымка в бесконечном пространстве, неуловимая, дремавшая в глубине его души. Она была словно утренняя роса, появлялась лишь в первые минуты после пробуждения, а затем будто вовсе исчезала в дневные и ночные часы. И единственный раз, когда эта лазурная дымка попыталась сгуститься и пролиться дождем, был момент ее отъезда. Но это был проливной дождь, который вскоре иссяк.

Стоя у ее кровати, Стреси некоторое время всматривался в лицо Дорунтины. Она была все так же прекрасна, а может, и еще прекраснее, с этой неуловимой линией губ, казавшихся одновременно полными и тонкими.

- Дорунтина, - позвал он тихонько.

Она открыла глаза. В них зияла пустота, которую, казалось, невозможно было заполнить. Стреси попытался улыбнуться.

- Дорунтина, - вновь обратился к ней он, - добро пожаловать, о благороднейшая!

Она продолжала неотрывно смотреть на него.

- Как ты себя чувствуешь? – медленно произнес он, и, сам не зная зачем, взял ее за руку. Ее рука была очень горячей. – Дорунтина, - продолжал он тихо, - ты приехала вчера вечером после полуночи, ведь так?

Глазами она ответила «да». Стреси хотел еще немного оттянуть с мучавшим его вопросом, однако тот вырвался сам собой:

- Но кто же тебя привез?

Ее взгляд оставался неподвижным.

- Кто тебя привез, Дорунтина? – повторил он. Собственный голос казался ему чужим. А вопрос прозвучал так пугающе, что ему даже захотелось никогда не произносить его вслух. Но было поздно.

Она не отводила от него взгляд. В ее глазах по-прежнему была безнадежная пустота.

Теперь уж надо идти до конца, ободрил он себя.

- Ты сказала матери, что тебя привез твой брат, Константин, это правда?

Ее глаза вновь сказали «да». Стреси попытался обнаружить в них признаки безумия, но они, как и прежде, оставались пустыми.

- Но ты же, думаю, знала, что твоего брата уже три года нет с нами, - сказал Стреси все тем же глухим голосом. Прежде чем заметить ее слезы, он почувствовал их внутри себя. Это были какие-то иные слезы, почти прекрасные. Заплакав, она, кажется, отдалилась еще больше. Что вы от меня хотите, будто говорили ее глаза. Почему не верите мне…

Стреси медленно обернулся к помощнику и к женщинам, сидевшим у постели госпожи, и сделал им знак выйти.

Он вновь склонился к девушке и погладил ее руку.

- Но как же ты приехала, Дорунтина? Как ты проделала весь этот долгий путь?

Глаза ее неестественно расширились, словно чувства, спрятанные до того на дне ее души, перелились через край.

Через час Стреси вышел. Он был немного бледен, не оборачиваясь и никому ни слова не говоря, направился он прямо к выходу. Помощник поспешил следом. Пару раз он собирался было спросить, что рассказала Дорунтина, но не отважился.

Когда они проходили, мимо церкви, Стреси, казалось, хотел свернуть на кладбище, но в последний момент передумал.

Идя по улице, помощник со всех сторон чувствовал направленные на них любопытные взгляды.

- Тут вопрос непростой, - сказал Стреси, не глядя на помощника. – Боюсь, что это происшествие откроется и поднимется шум, поэтому на всякий случай мне нужно направить донесение в канцелярию князя.

В канцелярию князя. Срочно.

Считаю необходимым сообщить Вам о событиях, произошедших в ночь на 11 октября сего года в доме знатного семейства Вранай, которые могут иметь самые неожиданные последствия.

Утром 11 октября старая госпожа Вранай, которая, как известно, после гибели на войне девяти своих сыновей живет одна, была обнаружена в состоянии сильнейшего нервного потрясения вместе с дочерью, Дорунтиной, которая, по ее собственному утверждению, возвратилась домой около полуночи в сопровождении своего брата, Константина, умершего три года тому назад, как и все братья Вранай.

После того, как я побывал на месте происшествия и попытался поговорить с обеими пострадавшими, я пришел к выводу, что ни одна из них не выказывает признаков безумия, тем не менее, их свидетельства туманны и неправдоподобны. Также необходимо подчеркнуть, что обе по-прежнему пребывают в состоянии сильнейшего потрясения, которое они вызвали друг у друга, дочь, сообщив матери, что ее привез брат Константин, а мать, поведав дочери, что Константин вместе с остальными братья давно уже ушел в мир иной.

Я попытался поговорить с Дорунтиной, и в бреду она рассказала примерно следующее:

Вечером несколько дней назад (когда именно она вспомнить не смогла) в маленьком городке Центральной Европы, где она жила с мужем, она услышала, что ее ищет неизвестный путник. Выйдя из дома, она увидела сидящего верхом на коне пришельца, который показался ей похожим на Константина, хотя узнать его было трудно: с головы до ног он был покрыт дорожной грязью. Но, когда странник, не сходя с коня, назвался Константином и сказал, что приехал, чтобы отвести ее к матери, согласно своему обещанию, данному перед ее свадьбой, все сомнения ее рассеялись. (Здесь следует припомнить шум, поднявшийся, когда Дорунтину просватали так далеко, возражения остальных братьев и особенно матери, которой не хотелось выдавать дочку замуж так далеко от дома, упорство Константина, с которым он настаивал на этой помолвке и, наконец, его клятву, что он привезет ее к матери, лишь только в этом возникнет необходимость).

По утверждению Дорунтины, поведение брата все же показалась ей странным: он не спешился, отказался зайти в дом, и только настаивал, чтобы она немедленно поехала с ним. И даже, когда она спросила, почему нужно пускаться в путь в такой спешке, если случилась радость, она бы принарядилась к празднику, если же произошло несчастье, она бы облачилась в траур, он же, ничего не объясняя, сказал: поезжай, как есть. Все это было очень странно и даже неприлично, но Дорунтина, измученная тоской по дому, ведь три года уже жила она вдали от родной стороны и собственной семьи («одиночество было такое, что и не выразить словами», так она сама сказала), долго не раздумывала, написала мужу короткое письмо и забралась на коня позади брата.

Дорога длилась долго (по ее словам опять же), но сколько именно сказать она затруднялась. Говорит, что помнит только бесконечную ночь и бесчисленные звезды, которые вереницей проносились по небу, но это видение могло быть вызвано утомительной скачкой и тем, что она временами впадала в забытьи. Тут следует заметить, что Дорунтина не помнит, чтобы они хоть когда-нибудь ехали днем. Это может объясняться двумя причинами: либо она дремала или даже крепко спала во время путешествия в дневные часы, так что ничего не помнит; либо к рассвету они останавливались и оба отдыхали, ожидая наступления ночи, чтобы продолжить путь. Из последнего предположения следует, что неизвестный странник предпочитал путешествовать только по ночам. Вот так и получилось, что в сознании Дорунтины, уставшей и потрясенной, десять-пятнадцать дней пути (столько примерно занимает дорога из Богемии) слились в одну длинную ночь бесконечной скачки.

В пути, находясь совсем рядом с незнакомцем, она разглядела, что волосы его были не просто покрыты пылью, они все были в грязи, а от его плеч исходил запах сырой земли. Пару раз она спрашивала его об этом, но он отвечал, что в дороге его несколько раз застиг дождь, так что дорожная пыль превратилась в грязь на его одежде и волосах.

Когда наконец около полуночи 11 октября неизвестный (будем называть так того, кого сестра приняла за родного брата) прибыл вместе с Дорунтиной к дому старой госпожи Вранай, он осадил коня, велел ей спешиться и идти в дом, тогда как ему самому придется, якобы, немного задержаться и пойти к церкви. Не дожидаясь ответа, он поскакал в сторону церкви и кладбища, а она чуть не бегом кинулась к двери родного дома и постучала. Еще изнутри старая госпожа спросила « кто там» и, когда девушка ответила, что это Дорунтина и что ее привез Константин, а мать сказала, что Константин мертв уже три года, обе они испытали такое потрясение, что слегли и до сих пор не приходят в себя.

Вся эта темная история может иметь два возможных объяснения: либо некто по той или иной причине обманул Дорунтину и под видом брата увез ее с собой, либо сама Дорунтина по неизвестной причине не говорит правду и скрывает то, как она приехала, или человека, который ее привез.

Я посчитал нужным составить для Вас достаточно подробный отчет об этом происшествии, по той простой причине, что речь идет об одном из знатнейших семейств княжества, и, кроме того, происшествие это такого рода, что может вызвать непредсказуемые волнения среди населения.

Капитан Стреси

Поставив подпись, Стреси некоторое время растерянно разглядывал, строчки, написанные его собственным наклонным почерком. Два-три раза он брал, было, перо, вновь склонялся над письмом, собирался дополнить, или исправить, или что-то убрать, но каждый раз рука с пером застывала в воздухе, и, в конце концов, он оставил донесение, как оно было.

Медленно он поднялся из-за стола, поставил на донесение печать и кликнул гонца. А затем, когда тот уже пустился в путь, еще некоторое время провожал его глазами через окно. Стоял он так долго, чувствуя, как усиливается головная боль. Целый поток мыслей нахлынул на него, и, словно через узкую дверь, они все разом пытались проникнуть в его мозг. Он потер лоб, как будто хотел помешать их продвижению. Зачем же неизвестный странник это сделал? А если всё совсем не так, если речь идет не об обманщике, тогда все еще сложнее: что скрывает Дорунтина? Какое-то время он ходил кругами по своему кабинету; подходя к окну, Стреси каждый раз смотрел на спину гонца, который становился все меньше, удаляясь по дороге, петлявшей средь облетевших тополей. А может, дело не в том и не в другом, что если это нечто, не поддающееся разумному пониманию?

«А что вообще мы все прячем внутри себя?» - подумал он.

Непонятно почему, но Стреси никак не мог отвести взгляд от окна. То, что в любом другом случае было бы совершенно ясным и невинным, вдруг стало казаться ему таинственным и подозрительным. Здесь была некая сущность самоей жизни, которая одновременно расщепляла и заново собирала мир. Чуднó, сказал он про себя.

Наконец, Стреси удалось сбросить с себя оцепенение. Высунувшись в окно, он позвал помощника и бегом спустился по лестнице.

- Пойдем к церкви, - бросил он помощнику, чувствуя за спиной его шаги и участившееся дыхание. – К могиле Константина.

- Это вы хорошо придумали, - сказал помощник. – В конце концов, суть всей истории в том, что некто поднялся из могилы.

- Подобная дичь мне и в голову не приходила, - ответил Стреси. – Я иду туда не за этим.

Он все убыстрял ход, тем временем внутренне удивляясь: почему я принимаю это дело так близко к сердцу? На самом деле, не произошло ни убийства, ни иного преступления, ничего такого, за что ему как капитану крахины полагалось бы нести ответственность. Еще раньше, когда он писал донесение, ему не раз приходило на ум, а не поторопился ли он побеспокоить канцелярию князя? Но некий внутренний голос твердил, что он сделал это не зря. И тот же голос повторял: случилось нечто важное, важнее убийства и любого другого преступления, нечто такое, перед чем убийства и разбой казались обыденными и незначительными.

Небольшая церквушка с недавно подновленной колокольней была теперь совсем рядом, но Стреси вдруг свернул и вошел на кладбище, только не через железные ворота, ведущие на церковный двор, а через маленькую деревянную калитку, неприметную глазу.

- Вон там, - указал помощник, идущий позади, - могилы братьев Вранай должны быть вон там.

Стреси повернулся и пошел за ним. Земля кое-где уже подмерзла. От почерневших иконок с застывшими каплями свечного воска веяло печалью и покоем. Часть могил поросла мхом.

Стреси нагнулся выпрямить покосившийся крест, но тот был тяжелый, и он тут же оставил эту мысль и пошел дальше. Помощник издалека делал ему знаки: он, наконец, разыскал нужное место.

Капитан подошел. Могилы располагались в ряд, выполненные из черного камня одного оттенка и имевшие одинаковую форму, напоминавшую то ли крест, то ли меч, то ли человека, лежащего на земле, раскинув руки. В каждом могильном камне было вырезано углубление для иконки и свечей, а ниже имя усопшего.

- Вот его могила, - сказал помощник упавшим голосом.

Стреси поднял голову и увидел, как тот побледнел.

- Что с тобой?

Помощник показал рукой.

- А вы посмотрите повнимательнее, - ответил он. – Могильная плита сдвинута.

- В самом деле? – бросил Стреси, наклонившись, чтобы лучше разглядеть. Он долго и внимательно всматривался в плиту, потом выпрямился. – И правда, немного сдвинута.

- А я вам что говорю? – воскликнул помощник. К его радостной интонации, оттого что мнение начальника наконец совпало с его собственным, примешивались нотки страха.

- Однако это еще ничего не значит, - сказал Стреси.

Помощник с удивлением взглянул на него. В глазах его читалось: конечно, начальнику положено сохранять достоинство в любых ситуациях, но бывают случаи, когда забываются и звания, и долг. Тусклое солнце с трудом пробилось сквозь облака. Они оба подняли глаза от могилы, но ни один не произнес обычных в таких обстоятельствах слов.

- Это ничего не значит, - повторил Стреси. – Во-первых, потому что плита могла и сама покоситься, что и происходит с большинством могил через некоторое время. Во-вторых, если мы и допустим, что ее кто-то сдвинул, этот кто-то мог быть неизвестный странник, который прежде чем совершить обман, нарочно подвинул камни, чтобы убедить нас в том, что мертвый восстал из могилы.

Помощник слушал его, раскрыв рот. Он собирался, было, что-то сказать в ответ, может даже возразить, но Стреси не дал ему такой возможности.

- Или, что более вероятно, он сделал это после того, как оставил Дорунтину у дверей родного дома, - продолжал он. – Может, он, расставшись с ней, поскакал сюда, сдвинул могильные камни, а после отправился по своим делам.

Стреси устало вглядывался в расстилавшуюся перед ним равнину, словно надеясь обнаружить, в какую сторону направился незнакомец. Даже отсюда можно было различить трехэтажный дом семьи Вранай, а также часть села и широкую дорогу, терявшуюся вдали. В этой пустынной местности, между церковью и мрачным домом, и разворачивались таинственные события в ночь на 11 октября. «Ты иди вперед, а мне надо к церкви».

- Вот так и произошло, - сказал Стреси, - если она, конечно, не солгала.

- Если она не солгала? - повторил помощник. – Вы что-то надумали, начальник?

Стреси не ответил. Тусклый свет солнца, стоявшего у них за спиной, слабо обозначил их тени.

- Она… то есть сама Дорунтина, или ее мать… или еще кто-то… ты, я… Ну что тут непонятного? – не выдержал он.

Помощник пожал плечами. Постепенно краски возвращались на его лицо.

- И я найду этого человека, - громко сказал Стреси. Эти слова вырвались у него сквозь зубы, со свистом, но в них явственно прозвучала угроза. Помощник, хорошо знавший капитана, понял, что его стремление найти неизвестного или разгадать тайну далеко выходило за рамки исполнения долга.

По пути помощник вновь и вновь бросал взгляд на тень капитана. Она лучше, чем сам его облик, отражала происходившую в нем внутреннюю борьбу. Иногда даже казалось, что, чтобы разгадать загадку прямо сейчас, часть его существа восстала против другой части.

[1] «Кто привез Дорунтину» - это роман албанского писателя Исмаиля Кадарэ. Этот автор совсем неизвестен в России, как и все остальные албанские писатели, хотя он является лауреатом премии «Букер» 2006 года и его произведения переведены на многие языки. Особенной популярностью, кроме родной Албании, Kадарэ пользуется во Франции, где и проживает в настоящее время. Исмаиль Кадарэ создал десятки романов, рассказов, эссе и стихотворений. Источником вдохновения для многих из них послужила история его страны, реальная и легендарная. Данный роман основан на старинной албанской легенде о мертвом брате. Действие происходит в Средние Века. Однако пространственно-временной континиум в романе весьма условен и далек от исторической реальности. На основе архетипических образов албанского фольклора, но в постмодернистском духе писатель творит свой собственный неповторимый художественный мир. В итоге, роман «Кто привез Дорунтину» представляет собой нечто вроде исторического детектива с постмодернистски многозначным финалом.

P.S. Убедительная просьба к читателям отвлечься от смешного звучания албанских имен и вызываемых ими ассоциаций и попытаться сосредоточиться на глубиной сущности произведения. Заранее спасибо!

[2] Старинная одежда, род куртки.

[3] Название областей в Албании.